Отрывки из будущей книги «Чернобыль – трагедия продолжается».

Rosumow M.I. 20.10.2013Отрывки из будущей книги «Чернобыль – трагедия продолжается» (с сокращениями)

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Для каждого века – свой лик беды. Люди двадцатого столетия увидели его в грибе ядерного взрыва, поглотившего Хиросиму. Это стало действенным предупреждением и военным и политикам. Поэтому, несмотря на самые жесткие противостояния «холодной войны», ни одна рука не поднялась, чтобы нажать роковую кнопку. Но опасность может крыться в силах не только разрушения, но и созидания. Как эхо колоколов Хиросимы и Нагасаки, спустя более сорока лет, прозвучали колокола Чернобыля… А еще через четверть века атомная беда пришла в двадцать первый век, снова вернувшись в Японию, но уже в виде повторения Чернобыля. Атомная электростанция «Фукусима-1» ждала своего часа…

После 26 апреля 1986 года уникальную природу украинского Полесья поразила незаживающая, уродливая язва – радиоактивная зона отчуждения, а в ее центре вырос монстр из стали и бетона, получивший в народе, с легкой руки журналиста Владимира Губарева, страшное имя «Саркофаг» (в  официальных документах – объект «Укрытие»). А день 26 апреля почти во всех календарях мира отмечают как траурную дату – День Чернобыльской катастрофы.

Самая крупная за всю историю человечества техногенная авария принесла неисчислимые беды народам планеты Земля. Радиоактивное облако от взрыва четвертого реактора Чернобыльской атомной электростанции мощным циклоном, центр которого в момент взрыва находился над Чернобылем, разнеслось на тысячи километров. И не один век на его пути будут тревожно сигналить радиометры, извещая о повышенных уровнях радиоактивности.

Даже сейчас, спустя тридцать лет, кипят нешуточные страсти вокруг истинных причин самой аварии и ее последствий. Написаны тысячи научных трудов, защищены сотни диссертаций, изданы многочисленные книги, сняты документальные и художественные фильмы, созданы многочисленные интернет-сайты с чернобыльской тематикой и даже популярная компьютерная игра «Сталкер», но, увы, чернобыльские события отражены в них иногда с точностью «до наоборот».

Чернобыльская катастрофа давно вышла за рамки техногенной экологической и перешла в область политиканства, преступного бизнеса, извращения нравственно-этических норм, превратилась в катастрофу духовную. Когда огромные массы Homo Sapiens остро переживают падение курса валют или изменение стоимости барреля нефти, но совершенно спокойно воспринимают сообщения о резком повышении смертности в радиоактивно загрязненных зонах, когда человечество старается поскорее вычеркнуть из памяти героев, спасших цивилизацию от ядерной беды, и делает вид, что не слышит их призыва о помощи – это ли не истинная трагедия современности?

Когда только ради получения прибыли идет жесткая борьба между различными фирмами и компаниями за получение контрактов на строительство заведомо непригодных объектов в зоне отчуждения Чернобыльской АЭС или на разработку никому не нужных научных концепций – это ли не трагедия?

И, если быть откровенными, что такое Чернобыльская катастрофа? Потери людей  и  техники  огромные. В битве за «Саркофаг» под облучение попал генофонд Советского Союза в лице специалистов Министерства среднего машиностроения СССР и воинов Министерства обороны СССР – это лучшие строители и монтажники, лучшие инженеры и ученые страны. Воины Советской Армии – это молодое поколение страны, будущие отцы. Но об этом в процессе ликвидации последствий аварии думали мало. И получается, что Чернобыль – это война, со смертями и ранениями, болезнями, потерей кормильцев, жилья, эвакуацией и другими атрибутами этого страшного события.

Поэтому, пока остаются в живых мои товарищи, вынесшие на себе испытание, посланное человечеству и честно исполнившие свой долг, – мы будем бороться за Правду и Справедливость, за возрождение духовности человечества.

В рамках этой борьбы я решил написать книгу, в которой поделиться с читателями своими мыслями и впечатлениями, как непосредственный участник тех событий. Заранее приношу извинения, если где-то нарушена хронология или нет имен участников. Все же прошло тридцать лет и многое уже просто ушло из памяти. К тому же, просматривая просторы интернета, я зачастую начинаю находить явное вранье в изложении событий того времени. Проблемы Чернобыльской станции порой обсуждают те, кто во время аварии на ней и вблизи Киева не был или был на экскурсии. Разные ведомства, описывая свое участие в ликвидации последствий аварии явно «тянут одеяло на себя». Министерство энергетики считает, что именно его работники ликвидировали аварию, Министерство обороны тоже считает себя самым главным в этом вопросе… Я же описываю события только с точки зрения того, что видел, ощущал и запомнил лично. Кстати, основой данной книги является составленный в ноябре 1986 года отчет о работе нашей группы, который после тщательной цензуры и некоторыми «неудобными» для руководства министерства сокращениями вошел в сводный секретный отчет Минсредмаша. Совершенно недавно этот отчет рассекретили и он был использован активной участницей ликвидации последствий аварии Еленой Козловой для написания книги «Схватка с неизвестностью». Если читателям интересно, то эту книгу можно прочесть в интернете и убедиться в правдивости моих слов.

 

 

 

«БОЧКА»

 

В мае месяце еще никто толком не знал, что же происходит внутри разрушенного реактора. Усилиями пожарных частей и экипажей вертолетов пожар на блоке удалось погасить. Сотни тонн карбида бора, песка, доломита, железной и свинцовой дроби, сброшенные с вертолетов в жерло реактора, уменьшили выбросы радиоактивных веществ в атмосферу, образовав своеобразный металлокерамический купол, но внутри продолжались какие-то непонятные процессы. С помощью самых современных на то время приборов удалось зарегистрировать внутри реактора структурное высокотемпературное образование, которое, по мнению академика Евгения Велехова, могло разрушить стенки и дно реактора, проплавить бетон, уйти в почву и дальше, дойти до водоносных слоев, что неизбежно привело бы к угрозе заражения достаточно большого бассейна, питающего заметную часть Украины, радионуклидами, находящимися в этой массе ядерного топлива.Вероятность такого события представлялась чрезвычайно малой и хотя бóльшая часть специалистов сомневалась в необходимости крупномасштабных работ такого рода, но, тем не менее, Евгений Павлович настоял на своем. Правительственная комиссия согласилась с мнением ученого и приняла решение о сооружении под фундаментной плитой четвертого реактора специального защитного теплообменника-охладителя.

Проект самого теплообменника был буквально за считанные дни подготовлен коллективом одного из НИИ Минсредмаша СССР, а проект горнопроходческих работ Днепропетровским проектным институтом «Днепрогипрошахт».

Чтобы уменьшить опасность при сооружении объекта, решено было проложить горизонтальный штрек со стороны третьего реактора под четвертый и секциями, чтобы не допустить обрушения, вести монтаж теплообменника.

Возле стены третьего реактора был вырыт котлован, из которого велась проходка штрека. К концу мая проходка штрека была завершена, и шахтеры начали разработку секций.

Забегая вперед, скажу, что все работы по конструированию и сооружению теплообменника были выполнены за достаточно короткий  срок, но они оказались бесполезными, так как ни разу никакое топливо туда не попало и ни разу ничего не пришлось  охлаждать.Итак, шахтеры  Минуглепрома СССР начали проходку штрека под реактор, а на опытном заводе в городе Электростали ударными темпами начали изготовление регистров – элементов теплообменника.На сборочной площадке чернобыльской базы «Сельхозтехника» проходила предварительная сборка регистров, доводка, стыковка, нумерация. Затем пакеты регистров охлаждения грузили в трейлеры и в сопровождении дозиметриста везли к котловану у основания 3-го энергоблока, откуда начинался штрек. Трудными были эти рейсы. Автомобиль, загруженный до предела, не мог развить максимальную скорость. А она иногда ох как была нужна. По дороге к реактору были места, где людям больше двух-трех  минут нельзя было находиться без дополнительных средств защиты. В сильную жару водители герметично закрывали кабины грузовиков, а на пол и сиденья стелили полиэтиленовую пленку. Если учесть, что одежда застегивалась наглухо, а лицо закрывал респиратор, то можно представить, что испытывал водитель. Однако никто не жаловался.

На пятый день работы в котловане выяснилось, что стропальщики-такелажники, всю рабочую смену находящиеся в непосредственной близости от стены 3-го энергоблока, больше всего подвержены воздействию радиоактивных излучений.

Для уменьшения степени облучения стропальщиков в зоне разгрузки решили установить специально изготовленную освинцованную кабину в виде гигантской бочки высотой 2,5 метра и диаметром 2 метра с дверью и окном. Ее привезли откуда-то из Москвы в еще недоделанном виде. По приложенной к ней документации значилось, что толщина свинцовых стен ослабляет уровни излучения внутри кабины в 10-12 раз. Механики на базе провозились с ней целый день, навешивая на специальных петлях многосоткилограммовую дверь со специальным запирающим устройством. На крышу кабины установили фильтровентиляционный блок от военного автомобиля, а в окно вставили радиационно-защитное стекло толщиной 20 см. Сколько весит эта махина в собранном виде, никто не знал. В документах этот параметр не оговаривался.

7 июня решили везти кабину в зону. И сразу возникли проблемы. На базу ее привезли на специальной большегрузной платформе, которая сразу же вернулась назад. У нас такой платформы не было. Приняли рискованное решение везти ее автомобилем ЗИЛ-130 с седельным прицепом. Целый час двумя автокранами грузили и крепили «бочку». Страшно было смотреть на прогнувшиеся рессоры и приплюснутые от непомерной тяжести шины колес, но решили, что 15 километров наша советская техника выдержит. Водитель ЗИЛа Виктор (фамилию не помню), молодой парень из подмосковных Химок, надел белые перчатки, застелил сидения вначале белыми простынями, а потом полиэтиленовой пленкой и перекрестился. Я сел с ним в кабину и в 10.30 мы на очень медленной скорости двинулись на ЧАЭС. Тяжесть груза ощущалась ежесекундно. Кабина вибрировала, двигатель натужно ревел, но машина уверенно шла. Впереди нас на автобусе выехала бригада стропальщиков-такелажников, чтобы разгрузить и установить кабину возле котлована. Проехав село Копачи, мы направились по прямой дороге к зданию административно-бытового корпуса станции. Но на дороге неожиданно появился регулировщик – лейтенант ГАИ, который ничего не объясняя, указал нам путь в объезд вокруг всего ограждения станции. Короткая дорога до станции почти вся просматривалась. Помех движению мы на ней не видели. Но регулировщик спокойно выслушивал в свой адрес самые «изысканные» выражения и продолжал мычать: «Я сказав – объезд!». Никакие уговоры на него не действовали. Тогда мы еще не знали всех порядков, установленных для перевозки особо важных грузов. Если бы знали, то поехали бы напрямую и автоинспектор нам ничего не смог бы сделать, но, приученные советской системой к определенному порядку, поехали в объезд.

Дорогу от территории станции отделяла лесополоса. Двигаясь вдоль этой лесополосы, мы заметили, что деревья постепенно меняют цвет. Если сразу возле деревни Копачи деревья были зелеными, то уже где-то через километр цвет деревьев сменился на бурый, а потом стал рыжим. Пока мы ехали вдоль зеленых деревьев, лежащий у меня в кармане дозиметр со звуковой сигнализацией непрерывно пищал, постепенно увеличивая частоту сигналов. Внезапно он замолчал. Переведя взгляд с леса на радиометр ДП-5, я, несмотря на жару, покрылся холодным потом. Стрелка прибора уверенно ползла к отметке 50 Рентген в час. Я тихо сказал об этом водителю. Не поворачивая головы, он кивнул и увеличил скорость. Сквозь деревья хорошо были видны разрушения 4-го энергоблока со стороны машинного зала. Через сотню метров дорога повернула вправо и показался шлагбаум железнодорожного переезда. Примерно метров за 20 до переезда, машину вдруг тряхнуло на малозаметной ямке и она начала крениться. Осторожно затормозив, мы вылезли из кабины и увидели, что лопнула проволочная растяжка и кабина сильно сместилась к правому борту. Ехать дальше было невозможно – опрокидывание было неизбежным. Что делать? Стрелка радиометра покачивалась на отметке 30 Рентген в час. На дороге никого. Пешком идти – далеко. На счастье, минуты через 3 (которые нам показались вечностью), нас догнал военный КамАЗ с солдатами. Мы попросили старшего машины связаться по телефону с кем-либо из руководства станции, чтобы прислали помощь. Но не успел КамАЗ отъехать, как из-за поворота показался мощный автокран с военными номерами. Старший КамАЗа капитан остановил кран, выделил 10 солдат и уже через несколько минут «бочка» была возвращена на свое место и надежно закреплена. Поблагодарив за помощь, мы продолжили движение, но уже со скоростью черепахи, старательно объезжая все ухабы. Нам показалось, что ехали вечность, а оказалось всего минут двадцать. Возле котлована нас встретили возмущенные долгим ожиданием такелажники. На объяснения уже времени не было. «Бочку» быстро сняли и установили на заранее уложенные бетонные плиты возле самого края котлована.

Как мы ехали обратно, уже не помню. Помню только, что нас несколько раз мыли на пункте дезактивации, да еще водитель пытался найти того лейтенанта ГАИ. Думаю, лейтенанту здорово повезло, что он его не нашел.

Приехав на базу, я первым делом сообщил начальнику монтажного участка Гаськову обо всех приключениях и о том, что водитель получил предельную дозу облучения и должен отдыхать. Возражений не последовало и мы с водителем, приняв грамм по сто для снятия стресса, легли спать. В тот день состояние было какое-то вялое. Есть не хотелось, в ушах стоял звон, была полная апатия ко всему происходящему. Только к вечеру голова немного прояснилась и я сел считать возможно полученную дозу облучения. По расчетам выходило, что мы буквально за полчаса получили 4 суточные дозы. Находившийся у меня в кармане дозиметр ДКП-50 показывал 11 Рентген, но, во-первых, этому дозиметру уже исполнилось «сто лет в обед», а во-вторых, мы знали, что эти дозиметры завышают показания, потому что разрабатывались для использования в условиях ядерного взрыва. Другой дозиметр-радиометр ДРГ-01 самостоятельно выключился еще в «рыжем лесу», так как не был рассчитан на большие мощности дозы. Полагаться я мог только на расчетные данные по показаниям ДП-5 и времени нахождения в высокодозных полях.

Утром на оперативном совещании у руководителя монтажного района мы обсудили вчерашний случай и было принято решение в дальнейшем подобного рода грузы сопровождать патрульной машиной ГАИ и автокраном. Тем более, что началась интенсивная перевозка тяжеловесных блоков регистров-охладителей.

Кстати, после установки «бочки» облучаемость стропальщиков у котлована снизилась примерно в 50 раз.

Вот такая у нас была обычная работа в необычных условиях.

 

«ПАРТИЗАН»

 

Этот эпизод врезался в память с одной стороны некоторой комичностью, но, по сути, довольно драматический.

В конце мая 1986 года было издано Постановление Совмина СССР, в котором было установлено, что участникам ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС при получении предельной дозы облучения в 25 БЭР, должна выплачиваться компенсация в размере пяти должностных окладов. Это повлекло за собой определенные ужесточения в организации и учете индивидуального дозиметрического контроля.

Где-то в середине июля группа военнослужащих запаса, призванных на учебные сборы (в просторечии – «партизаны»), получившие дозу облучения близкую к предельной, направлялась дослуживать оставшееся время сборов за пределами зоны отчуждения. Им полагалось выдать на руки справки о сроках работы в зоне отчуждения и полученной дозе облучения.

До обеда все справки были надлежащим образом оформлены, и я уже собирался идти в первый отдел УC-605, чтобы поставить на эти справки гербовые печати.

В этот момент ко мне подошел довольно пожилой солдат. В руках он держал только что выписанную справку. Прошло как-никак 30 лет, и я уже не помню фамилию того солдата из Абхазии, но его лицо запомнил навсегда. Чем-то он был похож на киноактера Бухути Закариадзе, потрясающе сыгравшего роль в кинофильме «Отец солдата». Как и все «партизаны», одет в изношенную военную форму третьего срока давности, висевшую на нем как пастуший балахон, жилистые натруженные руки,  смуглое обветренное лицо крестьянина, а главное глаза – бесхитростные и простодушно глядящие. Разговаривал он со мной совершенно серьезно и искренне, даже не представляя степени своей наивности.

Насколько это возможно постараюсь описать наш диалог, сохраняя характерный акцент.

– Слуший, брат, мне нимножко ни павезло, да. Я только как месяц здес и уже сегодня еду обратно. А мои земляки были здес в мае. Они уже, слуший, дома, да, пьют вино, да, и рассказывают всем, как здесь было страшно, но они настоящие мужчины и не боялись радиации. У Георгия – двацат пят Реген, у Давида тоже двацат пят, даже у этого пяницы Реваза двацат пят, а у меня только двацат три. Я приеду домой, да, и что мне скажут? Почему у других двацат пят, а у тебя только двацат три? Ты плохо работал, да? Ты прятался, да? Ты нас апазорил? Пажалуста, напиши двадцат пят, Это же просто бумажка, да!

– Извини, дорогой, но я не имею права. Справка выписывается на основании данных, зафиксированных сразу в нескольких документах и ее легко проверить. Меня за такое могут с работы уволить или даже в тюрьму посадить. Извини, не могу.

– Слуший, дарагой, я знаю, другие хотят двацат пят, чтобы деньги получить. Мне не надо деньги. У меня большой дом, у меня большой сад: виноград, мандарины, апельсины. Я каждый год делаю шест бочек вина. У меня много барашков. Я эти деньги дома за неделю заработаю. Слуший, когда тут это все закончица, приижайте ко мне, все приижайте. Будите самыми дарагими гостями.

– Ну, пойми, друг, ты меня просишь о невозможном. Это же преступление.

– Если не веришь, я эти паршивые деньги сейчас отдам.

– Спасибо, мне не надо. Я достаточно получаю.

– Тебе не надо, твоим товарищам не надо, – я их в этот Чирнобыльский фонд отдам. Слуший, пажалуста, не позорь меня перед земляками, ты только напиши двацат пят, а я эту бумагу только дома покажу и никуда сдавать не буду, мамой клянусь.

– Да пойми же ты, все справки, где стоит доза 25 БЭР проверяются. Я сейчас пойду ставить печать, там проверят и в самом лучшем случае заставят переделать, это в самом лучшем случае. А по-нормальному меня серьезно накажут.

– Брат, мне не надо печат. На эту, что мне сейчас дали постав печат, а мне дай еще одну без печати, но двацат пят.

– А тебе земляки без печати поверят?

– Э-э-э, дарагой, я же ее не буду всем показыват. Эта же бумага на бланк и двацат пят на машинке напичатано. Я ее дедушке Иллариону покажу. Он у нас самый старый, по руски читат не умеет, а цифры знает. Двацат пят увидит и всем расскажет. А я эту бумагу потом ну, патиряю. И все. А потом уже никто и не спросит.

– Ладно. Ты когда домой убываешь?

– Сиводня в три часа нас везут в Белую Церков, а там командир обещал меня через неделю домой отпустить. Я уже старый. Я даже ни знаю пачиму меня призвали. Мне уже сорок пят лет в августе будет.

– У вас в селе телефон есть?

– Абижаеш, дарагой! У нас все ест. И телефон, и радио, и телевизор.

– Давай договоримся так: ты, как приедешь домой, позвонишь мне вот по этому номеру и я тебе по почте пришлю справку. Напиши мне здесь свой адрес.

Солдат несколько минут раздумывал, потом тяжело вздохнул.

– Ты мне не вериш?

– Я верю, но и ты меня пойми. Ты уедешь, а мне здесь еще долго оставаться и лишние проблемы мне не нужны.

– Харашо, я тебе верю.

Эта фраза была произнесена с какой-то дрожью в голосе. Казалось, что он был подавлен.

– Да пойми, ты, если тебе в село придет официальное письмо со справкой и с  обратным адресом из Чернобыля, то кто тогда вообще будет смотреть, есть там печать или нет?

– Слуший, брат, а ты умный. Я так ни придумаю. Если так, ты у меня будишь самый дарагой гость.

– Ну, знаешь, земля круглая. Может еще и приеду в гости, если живы останемся. Пойдем со мной я на твою настоящую справку печать поставлю. Ты только не вздумай кому-нибудь о нашем разговоре трепануть.

– Ну, пачиму обижаешь, брат? Ты мне паверил, я тебе паверил, а зачем трепат? Это я заберу с собой в могилу.

– Нет, в могилу не надо, живи долго.

Мы вдвоем быстро дошли до автовокзала. Простановка печатей заняла минут десять. И получив на руки справку, солдат что-то напевая, отправился к месту сбора.

Позвонил он только в октябре (я дал ему свой домашний номер телефона). Его командир своего слова не сдержал. Или просто не смог отпустить раньше положенного срока. Все это время его справка «двацат пят» на фирменном бланке, но без печати, лежала под обложкой журнала учета доз.

На бланке отдела дозиметрического контроля УС-605 я сочинил к справке «сопроводиловку» и отправил заказным письмом с уведомлением о вручении. Уже через неделю вернулся корешок уведомления с росписью получателя.

Представляю, сколько радости было в семье этого солдата.

А если быть до конца честными, то следует признать, что его двадцать три реально меньше той дозы, которую «партизаны» получали фактически. Нередки были случаи, когда отцы-командиры для безусловного выполнения поставленной задачи, отбирали у солдат дозиметры и возвращали после выполнения радиационно-опасных работ. Мы об этих случаях знали, но не всегда могли что-либо изменить.

Когда я писал эти строки, задумался, а правильно ли я тогда поступил? Пришел к выводу, что правильно. Может и не по закону, но правильно. Да какая разница двадцать три или двадцать пять. Этот солдат честно выполнил свой долг. И пусть его дети и внуки гордятся своим отцом и дедом.

 

«ПРОМОКАШКИ»

 

8 июля Монтажному району УС-605 была поручена сложная и ответственная работа — дезактивация кровли 3-го энергоблока, которая была сильно загрязнена обломками графита, ТВЭЛами и другими элементами конструкций из разрушенного реактора. В момент взрыва на крышу выбросило не только рабочие части реактора, а и отработанные топливные кассеты из бассейнов выдержки. Поэтому-то сразу и показалось, что слишком много обломков вылетело наружу. Но как бы там ни было, а убрать всю эту «номенклатуру» было необходимо, так как без уборки была бы невозможна работа по сооружению «Укрытия».

В работу по дезактивации включились специалисты НИКИМТа, специальная группа Монтажного района, вертолетчики генерала Вихорева, Ленинградский институт робототехники, и, конечно, дозиметристы нашей группы.

Планировалось, что первым на крышу выйдет робот-разведчик, снимет карту дозовых полей и запишет на видеомагнитофон расположение отдельных кусков на разных отметках, но получилось по-другому. Как выразился один из наших дозиметристов: «Пионеры со станции юных техников делают более совершенные конструкции». Так вот, этот робот-разведчик должен был работать в условиях, где не может пройти человек. Но после того, как дозиметристы Анатолий Шабаев и Владимир Шульга вытащили робот на площадку +50 м и потом несколько минут буквально водили его в больших дозовых полях, а я с радиометром шел впереди робота, разведывая для него маршрут движения, всем стало ясно, какой это робот. Через какие-то десяток минут повредился соединительный кабель робота, и в тот день его работа закончилась. Через день привезли новый кабель, но робота подстерегала другая беда: жаркое июльское солнце растапливало битум, которым была залита крыша, и колеса робота наглухо увязли. Второй такой робот решили забросить на отметку +75 м с помощью вертолета. Вертолетчики выполнили эту операцию блестяще. Контейнер с роботом встал в точно указанное место, но, выезжая из контейнера, робот опрокинулся и стал похож на беспомощно барахтающегося жука.

Пока шла эта роботоэпопея, мы с Анатолием Шабаевым провели подробную радиационную разведку крыши с зарисовкой отдельно лежащих узлов и блоков и составили карту дозовых полей.

Правительственной Комиссией было принято решение снимать радиоактивный мусор с помощью так называемых «промокашек».

Чтобы читателям было понятно, поясню, что «промокашками» называли специальные рамы из швеллера, размером 4 на 4 метра. Снизу к этой раме приваривалась металлическая сетка на которую привязывались тканевые ленты. Вся эта конструкция погружалась в своеобразную ванну с клеящим раствором. Такая конструкция с помощью вертолета (к тому времени краны еще не были собраны) укладывалась на кровлю блока, а когда спустя определенное время клей схватывается, то эта «промокашка» мощным вертолетом МИ-26 срывалась и вместе с приклеившимся к ней радиоактивным мусором утилизировалась.

На базе закипела работа. Срочно делались заготовки «промокашек», устройства для их зацепа и сброса, оборудовались вертолеты. Для укладки «промокашек» использовались вертолеты МИ-8, а для съема гигантский вертолет МИ-26, переоборудованные для работы в условиях повышенной радиации.

По разработанной технологии укладка и съем «промокашек» велась двумя вертолетами. Основной вертолет-постановщик нес «промокашку» на стометровом тросе. На сто метров ниже шел вертолет-корректировщик с которого давались наводящие команды по укладке.

Одним из разработчиков «промокашек» была научный сотрудник НИКИМТа Елена Козлова. Она твердо решила лично лететь в зону, чтобы проверить укладку. Мы ее долго отговаривали, ссылаясь, что по Санитарным правилам женщине в репродуктивном возрасте запрещено находится в условиях мощных радиационных полей. На ее уверения, что ей это уже не грозит, командир вертолетного полка Станислав Дружинин в шутку предложил ей «пройти проверку на репродуктивность». Но, несмотря на все наши предостережения и уговоры, ей все же удалось «прорваться» на одну из очередных укладок «промокашки».

Первую пробную «промокашку» сравнительно маленький МИ-8 положил почти под самое основание вентиляционной трубы.

Через день наметили первый съем. Я летел с экипажем МИ-26, а на корректировщике отправился Шабаев, который корректировал укладку этой «промокашки».

Внутри транспортный отсек МИ-26 поражает габаритами и напоминает производственный цех. Под потолком ходит многотонная кран-балка. Чтобы попасть в пилотскую кабину нужно подниматься по лестнице. Пилотская кабина просторная. Экипаж четыре человека. В центре транспортного отсека была специально оборудованная свинцовая площадка для оператора грузовой лебедки. А справа от лестницы в пилотскую кабину свинцовыми листами защитили откидное пассажирское сидение. Когда мы уже собирались взлетать, к вертолету неожиданно подбежал довольно солидный мужчина в белоснежном костюме, весь увешанный разными индивидуальными дозиметрами, и, еле переводя дыхание, влез в вертолет, оттолкнув убиравшего лесенку борт-механика. Поскольку борт-механик ничего не сказал, я подумал, что он знает этого мужика и тоже промолчал. Он отдышался и сказал: «Я с вами на реактор. Где можно расположиться?». Оператор лебедки указал ему на откидное сидение и пошел к своему рабочему месту. Я поднялся в пилотскую кабину и закрыл дверь. За сидением штурмана была вертикальная стойка. Поскольку руки у меня должны были быть свободными для работы с приборами, то чтобы не упасть я пристегнулся к этой стойке ремнем. Такое положение давало мне определенные преимущества, так как обзор был намного лучше. Через несколько минут полета мы были уже над третьим блоком. Измерив уровень радиации, я показал штурману на часах конечное время нахождения в зоне.

Экипаж начал работу. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, как можно было выполнить такую работу. Пилоты сосредоточенно смотрели перед собой и совершали маневрирование, слушая команды корректировщика и оператора лебедки. Саму «промокашку» они не видели. Повернув голову влево, я посмотрел вниз на блок. И тут меня охватил непроизвольный страх. Буквально в двух-трех метрах от левого колеса вертолета «гулял» край вентиляционной трубы. Пилотам этого не было видно. Я тронул за плечо штурмана и рукой показал чтобы он посмотрел. Очевидно на моем лице он увидел что-то ужасное, потому что привстал и глянул вниз. Что он говорил по переговорному устройству пилотам я не слышал, но вертолет тряхнуло и он поднялся выше. Теперь все зависело от мастерства оператора лебедки. Зацепить груз еще более длинным тросом – задача не простая. Вдруг весь экипаж начал смеяться. Штурман повернулся ко мне и показал на иллюминатор в двери кабины. Выглянув в транспортный отсек я было тоже засмеялся, а потом стало не по себе. Неизвестный пассажир с радиометром в руках метался по всему отсеку. Неожиданно он прыгнул на спину оператора, лежащего на полу перед специальным окном. Тот резким движением сбросил его с себя. Я быстро отцепился от стойки, открыл дверь и закричал ему, чтобы он сел на защищенное сидение. На каких-то негнущихся ногах он шатаясь побрел к указанному месту. Я выставил датчик радиометра в отсек и понял его метания. На незащищенных участках пола уровень радиации был порядка 70 Рентген в час. Внезапно вертолет сильно затрясло и я вынужден был снова пристегнуться к стойке. Через несколько секунд тряска прекратилась, вертолет пошел вверх и плавно переместился вправо. Легкий толчок – это «промокашка» с кусками радиоактивного мусора полетела в жерло еще раскаленного разрушенного реактора. Лица у всех просветлели. Ведь только слаженные действия экипажей не привели к аварии. Те шестнадцать минут, которые ушли на зацепление «промокашки» и сброс ее в завал реактора показались часами. Несмотря на то, что в вертолете было сравнительно прохладно, все были взмокшие. Но была и радость от первой удачи. Участок кровли под «промокашкой» очистился великолепно.

Как только вертолет приземлился, неизвестный пассажир пулей выскочил на вертолетное поле и побежал в сторону Чернобыля. Кто это был мы так и не узнали.

20 июля вечером мне на смену прибыл коллега Юрий Данилов. До 23 июля я должен был передать ему руководство группой, а сам отправляться с семьей в дом отдыха неподалеку от Сухуми.

Мы с Юрием проговорили до поздней ночи, обсуждая дальнейшую работу. Планировалось, что по прибытии в Чернобыль, со сменой монтажников выедем на станцию, и я ему в течение дня покажу все участки работы и особенности ведения работ на этих участках. Но, как только наш автобус заехал на территорию чернобыльской базы «Сельхозтехники», к нам подошел посыльный из штаба вертолетного полка и попросил помочь в укладке очередной «промокашки» на крышу 3-го блока. Поскольку мы знали расположение наиболее крупных обломков, выброшенных в момент взрыва реактора, то вертолетчики не хотели тратить лишнее время на поиски оптимальных мест укладки «промокашки», и попросили нас сразу показать наиболее загрязненные места.

Я предложил Данилову лететь с экипажем вертолета-постановщика, так как сверху он сможет лучше и значительно быстрее увидеть то, что мы обсуждали вечером. Я же полетел с экипажем вертолета-корректировщика, поскольку знал, куда надо класть «промокашку». Когда я садился в вертолет, то увидел, что в салоне уже находятся несколько человек из киносъемочной группы Минобороны и двое солидных «дядей» из какого-то НИИ.

Как я уже упоминал, что несколько вертолетов МИ-8 были специально переоборудованы для работы в условиях мощных радиоактивных излучений.

На полу были расстелены свинцовые листы и оборудовано место для оператора грузовой лебедки. Частично свинцом был закрыт пол и остекление фонаря пилотской кабины. Понятно, что при такой переделке грузоподъемность вертолета резко уменьшилась.

Первым стартовал вертолет-постановщик. Пилоты зависли над ванной с «промокашкой», быстро зацепили ее и очень плавно стали набирать высоту, выбирая стопятидесятиметровый трос подвески. Наш вертолет взлетел следом и шел чуть выше, так как с «промокашки» капали частицы клеящей массы. Пока летели к станции, все было нормально. Киношники открыли боковую дверь и закрепили на штативах кинокамеры, ученые смотрели на показания каких-то своих приборов и записывали их в блокноты.

Кто знаком с устройством вертолета МИ-8 знает, что экипаж состоит из трех человек. Пилотская кабина этой машины маленькая. Пилоты сидят в креслах, а борт-механик находится чуть позади на откидном сидении опираясь спиной на дверь пилотской кабины. Поскольку основная корректировка ложилась на меня, то мы «помирились» с борт-механиком на этом сидении. Правда при этом дверь кабины уже не закрывалась.

Командир экипажа обернулся ко мне и попросил четко определиться с временем работы. Командиром оказался сам командир полка Станислав Дружинин.

За несколько сот метров до блока я показал Дружинину площадку на отметке +72 м, где компактно лежали несколько графитовых блоков и какая-то металлоконструкция. Вертолет снизился до этой отметки и стал разворачиваться кабиной к блоку. В этот момент киношникам и ученым ну очень захотелось посмотреть на процесс, и они все дружно ринулись к пилотской кабине. Дальнейшее происходило всего несколько секунд, но мне они показались вечностью. Перегруженный свинцом вертолет потерял центровку, клюнул носом и начал падать. Снизу стремительно приближалась поднятая стрела мощного 80-ти тонного автокрана «Либхерр», стоящего возле стены блока. Дружинин пронзительно заорал: «Все назад!». Реакция пассажиров оказалась отменной. В течение двух секунд все оказались в конце пассажирской кабины. Правда при этом не обошлось без синяков и разбитого носа кинооператора. Чудом пилотам удалось выровнять вертолет и он медленно пошел вверх. До стрелы крана мы не «дотянули» всего метров десять. Пока поднимались до нужной отметки, Дружинин нещадно материл киношников.

Только сейчас я сообразил, что нужно определиться с временем работы. Сверив показания моего и бортового радиометров, рассчитал время – 8 минут (за это время экипаж получил бы дозу облучения не более 0,8 от максимальной в сутки). Переведя взгляд на площадку, куда должна была лечь «промокашка», я увидел неприятную картину. Вдоль ограждения площадки через каждые шесть метров торчали длинные штыри молниеотводов. «Промокашка» одним боком уперлась в один из штырей и довольно быстро крутилась вокруг него. Оператор лебедки никак не мог поймать момент, чтобы она всей плоскостью легла на площадку. Спустя минут пять, наконец, удалось положить «промокашку», но… электрозамок отцепа не сработал. Экипаж попытался повторить укладу. Потеряли еще несколько минут. Замок опять не сработал. Я смотрел на часы и начал покрываться холодным потом. Наклонившись к Дружинину, тихо сказал: «Экипаж постановщика уже получил двойную дозу облучения, больше категорически нельзя. И тебя и меня за это сильно накажут». Командир кивнул и дал команду возвращаться на базу. Так и полетели с «промокашкой» обратно.

Пока летели в Чернобыль Дружинин о чем-то постоянно говорил по радио с руководителем полетов. Подлетая к аэродрому, мы увидели, что от места приземления во все стороны разбегаются люди. Очевидно, уже все знали, что «промокашка» побывала на крыше и наверняка приклеила к себе радиоактивнее обломки. Наш вертолет сел первым, а через минуту появился постановщик. На краю поля лежал большой расстеленный полиэтиленовый лист, на котором собирались «промокашки». Экипаж постановщика ювелирно завис над этим листом и стал снижаться. Как только «промокашка» коснулась земли, электрозамок самопроизвольно сработал. Возмущению Дружинина не было предела. Что он орал инженеру полка нельзя описать даже в приглаженном виде.

Тут я вспомнил про Данилова, Оглядевшись, увидел его сидящим на траве возле штабеля деревянных ящиков. Лицо его было зеленовато-желтого цвета, а глаза смотрели как-то отрешенно.

В этот день мы уже больше не работали. Сходили в медпункт, где у Юры взяли анализ крови и дали успокоительные таблетки.

После обеда появился посланец от Дружинина, принес на обработку индивидуальные дозиметры членов экипажа и сообщил, что «промокашку» завернули в полиэтилен и отвезли на могильник. Электрозамок поменяли на новый и другую «промокашку» удалось положить уже без приключений.

В позапрошлом году я случайно узнал печальную новость – Станислав Дружинин и все члены его экипажа с интервалом в два-три года ушли из жизни.

Вот что такое ликвидация последствий аварии на чернобыльской АЭС.

Вечная память тем, кто ценой своей жизни спасал человечество от ядерной угрозы и вечное презрение тем, кто делает все, чтобы об этом забыли.

 

 

 

Михаил Розумов

В 1986 году начальник группы дозиметрического контроля монтажного района, Управления Строительства № 605

Полномочный представитель Всеукраинской общественной организации инвалидов «Союз Чернобыль Украины» в Германии